еще вдогонку статья из новой газеты одного из самых трезвых местных обозревателей. я с 25 по 1 в на костылях СПб. потом ориентировочно 20 июля выставка на фабрике "Машина и Наташа". потом праздность в поисках работы и ленд-арт фестиваль в дивногорье. и адские осенние месяцы. надеюсь нога к тому времени пройдет. иначе потребую себе асистента с коляской!
Новая Газета
Анна Жидких
Даешь разруху!
Они – художники, исповедующие и пропагандирующие культ современного искусства. Под «современным» имеется в виду привязка не временная, а – концептуальная; эти деятели (желающие могут называть их авангардистами, модернистами, постмодернистами и т.д.) принципиально рушат традиции, не говоря уж о канонах. Хотя, как ни парадоксально, легко создают собственные, которые порой жестче отвергнутых. Во всяком случае рамки творчества такого рода теснее, чем, скажем, в искусстве реалистическом – по моему (не исключено, что ошибочному) ощущению.
Идеология и философия этих людей часто алогичны, но неизменно интересны и системны. Что для нас – фактор определяющий: любая система требует вдумчивого отношения к себе. Проявляется оно в жаркой полемике или единодушном «соглашательстве» – для авторов не суть важно.
В расчете на такое отношение в Воронеже открылась выставка под претенциозным названием «Дальше действовать будем мы». Работает она в Петровском Пассаже, занимает три громадных зала и впечатление производит престранное …
Арсений Жиляев, «Без названия»: на книги, сложенные стопочками на полу, опираются плотно сбитые (на манер гигантского полотна) доски, прилежно утыканные торчащими гвоздями. Николай Алексеев, «Борода»: беспорядочное нагромождение гипсокартонных обломков с намалеванной рожей на одном из них. На роже – та самая борода. Вспоминается размах Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова, сгондобивших плакат на теплоходе, который увозил заветный стул, и их немедленная депортация с оного… Илья Долгов, «Горизонт», смешанная техника: каракули непередаваемых конфигураций и цветов с приплюснутой к листу блямбой из чего-то (типа вдрызг разжеванной жвачки)…
Объекты – а эти произведения уместно назвать именно так – расположены друг от друга на существенном расстоянии. На взгляд со стороны – абсолютно беспорядочно (за исключением листов и фотографий, висящих, как положено, на стене); кажется, несли-несли предмет «до места» – да и уморились. Где остановились – там и бросили. Видимо, и этот прием работает на яростное крушение стереотипов. Особенно с учетом того, что все три зала, приютившие выставку, – в стадии некосметического ремонта. Дескать, даешь разруху в умах и пространствах!..
Впервые за пятьдесят лет
Должна признаться, что я малость пристрастна: произведения, к которым произвольно можно что-то добавить (или – убавить с тем же успехом), произведениями считать затрудняюсь. Необязательность в выборе художественных средств – еще куда ни шло. Но когда сам этот выбор не убедителен, потому что зритель вынужден искать его трактовку методом «тыка» – тут уже дурным «ячеством» попахивает. Крайний, конечно, случай, но до него от общего – рукой подать. Тут – все на грани…
Некоторые из авторов выставки эту грань, мне кажется, переходят. Во всяком случае, без комментариев понять их работы (и, следовательно, позицию) дано не всем. Посему нам в помощь – московский художник Арсений Жиляев, курирующий показ в Пассаже.
– Выставка, – слышу в ответ на просьбу прояснить смысл увиденного – является презентацией Воронежского Центра Современного Искусства, который она и открывает. Группу художников-энтузиастов, объединившихся в Центр, – в основном воронежцев и москвичей (от рождения москвичами не бывших, так что здесь фактически половина России представлена) – возглавил молодой воронежский художник Иван Горшков. Ребята самостоятельно составили эту выставку – первый за последние лет пятьдесят большой показ актуального искусства в Воронеже. Его идея и задача – продемонстрировать все существующие тенденции в искусстве. Понятно, что в Воронеже нет, быть может, подходящего контекста для восприятия столь сложной выставки; работы достаточно специфичные, очень разные, пространство непростое, трудное для зрителя – непонятно, как на это смотреть. Но мы решили пойти на эксперимент и показать все максимально честно, без каких-либо скидок и купюр: как есть – так и есть.
Действовать будут они
– Почему выставка имеет такое напористое название?
– «Дальше действовать будем мы» – цитата из рок-кумира восьмидесятых-девяностых Виктора Цоя. Мое поколение художников выросло на этой культуре, взращенной на известном историческом катаклизме с его утопиями, надеждами и разрушениями. Мы все это прочувствовали – через собственные жизни. Поэтому идея героизма для нашего поколения актуальна. А она принимает разные формы.
– Героизма или эпатажа?
– Я не думаю, что эпатажа…Скорее все-таки – героизма. Потому что люди, которые занимаются современным искусством, особенно в Воронеже – это, конечно, абсолютные энтузиасты своего дела, которые имеют смелость, чтобы хотя бы попытаться быть свободными. Условия здесь – нетепличные; такое искусство – всегда некоммерческое. Экзистенциальное, реально понуждающее человека преодолевать себя. И, собственно, основная идея выставки – показать современное искусство как практику, которой занимаются люди, стремящиеся к свободе. Творческие усилия в данном направлении всегда проблемны, и, я думаю, чистого эпатажа на выставке нет. Работы выстраданы; они могут выглядеть агрессивно или менее агрессивно, еще как-то, но за ними всегда стоит жест освобождения. В каких пространствах он строится – другой вопрос, который тоже кажется мне крайне интересным. Интеллектуальная составляющая позволяет показать, что значит для художника – действовать, на каких уровнях это действие происходит. Вбивает ли человек гвоздь, вешает ли на стену рубероид, следит ли за математическими графиками; мы пытались показать разные варианты такого художника. В этом и сложность выставки, но, мне кажется, она себя оправдывает.
Талантливо не уметь рисовать
– Ситуация такова, что нелишне на личности перейти. Например, Илья Долгов, нарисовавший не пойми что – как прокомментируете его творчество?
– По моей терминологии, Илья занимается реконструкцией визуального живописного языка. Это попытка максимально освободиться от представлений о том, что сегодня является живописью и рисунком, графикой. Поэтому все настолько отвратительно-ужасно; таким путем автор последовательно идет в сторону максимальной экспрессии. Это может казаться полным раскрепощением, но я знаю, насколько сложно сделать подобную работу.
– На первый взгляд кажется, что тут достаточно не уметь рисовать – и все получится.
– Неумения рисовать недостаточно; надо очень старательно и талантливо не уметь рисовать, быть очень последовательным. Потому что это индустриальная работа. Существуют традиции немецкого экспрессионизма, русского экспрессионизма; какой-то формат, который имеет право существовать сегодня, представлен Ильей. И тут нет особого эпатажа.
– Эпатажа нет, но есть ощущение того, что одним росчерком больше, одним меньше – работа ничего не приобретет и не потеряет. Это допустимо с точки зрения самодостаточности произведения?
– Я соглашусь насчет конкретных росчерков; да, в искусстве экспрессионизма не они – глава угла. За них сам жест работает. И если художник готов положить жизнь на то, чтобы это показать – ему очень тяжело даже в психологическом плане. И стоит за таким выбором многое: прежде всего, историческая ситуация, которая вынуждает художника действовать именно так.
– Хорошо, но за графоманами и бездарями тоже стоит историческая ситуация. Которая позволяет им графоманствовать…
– Повторюсь, что актуальное искусство сложно оценивать – по крайней мере, по привычным эстетическим критериям. Возможно, только время покажет, что все это значит.
Человек наизнанку
– Но мы живет здесь и сейчас…
– Большинству сегодняшних авторов – до тридцати лет. Отчасти то, что они представили – первые шаги. И к какому конечному пункту эти шаги направлены – сказать не берусь; не удивлюсь, если кто-то придет к религиозным, например, переживаниям. Все выяснится впоследствии... А если возвращаться к Долгову – я вообще оцениваю экспрессионизм по уровню ужаса: работает он или нет. Это говорит о том, насколько сильно вложил автор экспрессию в произведение. У Ильи и по технике все достаточно странно: тут перемешаны детский фломастер с акварелью, японское аниме, переплетены детские комплексы, страхи и мечты. Взаимодействуют различные культурные пласты, выворачивая внутренность человека наизнанку, где мы находим следы каких-то исторических складов.
– Допустим, а что скажете про рожу на гипсокартоне?
– Она перерисована со стены Пассажа, ее рабочие нарисовали. Это своего рода игра со ставкой на вариативность: непонятно, искусство здесь или не искусство? Скульптура или какой-то наскальный рисунок? Граница зыбкая – и художник ее проблематизирует. Применительно к примитивному искусству это правомочно.
– Любопытно… Воронежский Центр Современного Искусства – нечто виртуальное?
– Сейчас это только люди. Художники, одержимые поиском, желанием действовать, несмотря ни на что. Постоянного помещения нет, постоянного финансирования – тоже. Так что пока до конца неясно, какие формы примет работа Центра, но, если все будет удачно, следующий сезон, стартующий в сентябре, планируется насыщенным.
Анна Жидких
Они знают наперед, что им придется обороняться. В лучшем случае – самоотверженно, в худшем – агрессивно. Последнее умеют далеко не все, однако и «неумехи» бесстрашно идут на подвиг – идеи ради. И уже за одно это их стоит уважать – по меньшей мере…
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Сергей ХАЧАТУРОВ